СМИ о нас

Оставить прошлое прошлому. Две книги о кануне Второй мировой войны ("Свободная мысль", Россия)
Олег Ауров, "Свободная мысль", №8 (1603), 2009

Осмысление исторических событий и уроков Второй мировой войны — одного из важнейших событий XX века — по понятным причинам особенно активно происходит в год, когда отмечается 70-летие ее начала. Именно в этом контексте обращают на себя внимание две недавно вышедшие книги. Первая из них — фундаментальная публикация наиболее интересных документов из рассекреченных (2008) дел по советско-германским отношениям в межвоенный период, отобранных главным образом для И. В. Сталина руководителем его секретариата А. Н. Поскребышевым. Издание подготовлено совместно с коллективами журнала «Источник» и Германского исторического института (ГИИ) в Москве при участии сотрудников Архива ФСБ РФ. При этом самостоятельное значение имеет научное предисловие к публикации, написанное руководителями проекта Сергеем Кудряшовым (шеф-редактором издания) и Берндом Бонвечем (директором ГИИ в Москве).

Вторая книга, по существу, посвященная тому же кругу событий, написана в форме своеобразного катехизиса, в рамках которого важнейшие проблемы, связанные с предысторией, характером и историко-политическими последствиями так называемого пакта Молотова—Риббентропа, излагаются в виде «ответов» на 20 «вопросов» (на деле оказавшихся наиболее болезненными и крайне дискуссионными).

Автор текста — молодой (но довольно известный) исследователь Александр Решидеович Дюков; книга вышла в серии, издаваемой недавно учрежденным Фондом содействия актуальным историческим исследованиям «Историческая память». Хотя она и относится к научно-популярному жанру, за выводами А. Р. Дюкова, однако, ощущается не только блестящее знание источников, но и явное следование принципу опоры на их содержание. Это дает основание рассматривать книгу в одном ряду с фундаментальной публикацией документов, представленной выше.

Вне всякого сомнения, оба (внешне столь разные) издания представляют собой важный шаг в достижении корректной научной интерпретации событий, предшествовавших началу величайшей войны человечества, не только исторические, но и политико-правовые последствия которой со временем становятся все более актуальными. Стоит заметить, что нынешний скорбный юбилей — особый прежде всего потому, что, по существу, он первый, отмечаемый в условиях, когда представители военного поколения практически ушли из активной жизни. В самом деле, самому младшему из воевавших на фронтах в 1939-м сегодня уже около 90 лет. Дай Бог сил и здоровья всем, кто не понаслышке помнит о залпах Второй мировой. Тем не менее приходится смириться с реалиями: живая память о той войне практически ушла в прошлое.

Ныне ее уже почти полностью заменила память искусственная с материальными свидетельствами в основе, которые историки на профессиональном языке именуют источниками $1пс(о зепзи — как письменные (от архивных документов до мемуаров участников событий), так и неписьменные (музейные коллекции, следы былых сражений, сохранившиеся на местности, и др.). Тем большее значение приобретает вдумчивый и корректный научный анализ тех свидетельств, роль которого не только не уменьшается, но и неуклонно возрастает.

Не будем забывать, что с ликвидацией ялтинской системы международных отношений и распадом СССР развернулась настоящая «битва за историю» Второй мировой, вышедшая далеко за рамки «чистой» исторической науки. В частности, об этом свидетельствует недавнее принятие резолюции «Воссоединение разъединенной Европы» Вильнюсской декларации ОБСЕ, уверенно приравнявшей сталинизм к нацизму и возложившей на него историческую (а следовательно и политико-правовую ответственность) за последствия войны, оцененные авторами резолюции как негативные. Прежде всего политико-правовой характер присутствия Красной армии по аналогии с действиями вермахта и представителей нацистской администрации на территории ряда современных (в том числе и новых независимых) государств Центральной и Восточной Европы определяется термином «оккупация». Что не может не иметь тяжелых политико-правовых последствий.

Для России как официально признанной преемницы СССР подобные историко-правовые экзерсисы в ближайшем будущем способны обернуться выдвижением претензий, аналогичных таковым, предъявленным к Германии после 1945 года. Суть их будет состоять в требованиях полного демонтажа наследия «сталинизма» (под которым, в зависимости от политической и экономической ситуации, может пониматься что угодно — вплоть до территориальных уступок и даже ликвидации российской государственности в ее нынешнем виде), а также материального возмещения «потерь», нанесенных «советской оккупацией», размер которых (как и в случае современной Германии) будет определяться достаточно произвольно (причем с течением времени круг «пострадавших» будет неуклонно расширяться).

При всей их абсурдности опасность такого рода требований преуменьшать не стоит. Они чреваты вполне реальным материальным ущербом даже в случае, если экономическое и военно-политическое положение РФ будет оставаться стабильным, более того — возрастать. В обозримой перспективе к числу наиболее очевидных потерь можно отнести потенциальный ущерб деловой репутации российских предприятий и организаций как представляющих преемницу «страны-агрессора», а также постоянное выдвижение означенных требований в качестве дополнительного «козыря» на переговорах разного уровня, способное существенно осложнить положение российской стороны. В более же отдаленной перспективе подобные действия могут привести к самым непредсказуемым и драматическим последствиям. Особенно если принять во внимание такой факт: потуги политических карликов приобретают совершенно новые возможности с учетом фактора ЕС и (прежде всего) евроатлантических структур.

Сейчас уже невозможно исправить ряд трагических ошибок последних десятилетий. Следует, однако, с грустью признать, что «критика сталинизма» в ее эмоционально-морализаторском виде, начало которой положил доклад Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС, по своим последствиям к настоящему времени уже нанесла нашей стране ущерб, едва ли не больший, чем непосредственно сталинизм. В эпоху горбачевской перестройки абстрактные разглагольствования об «аморальности» природы «сталинщины» достигли пика и утратили всякую связь с конкретными фактами, закрепленными в столь же конкретных документах. Общественное сознание было настолько прочно переведено в плоскость мифотворчества, что оказалось готовым принять за правду самые фантастические «версии» и откровенные фальшивки.

В частности, С. Кудряшов и Б. Бонвеч выражают неподдельное удивление, констатируя среди прочего: «Если в Германии тезисы Суворова (Резуна. — О. А.) вызвали в научных кругах повсеместную критику, то в России, как ни странно, именно историки, отталкиваясь от этих двух провоцирующих книг — "Ледокол" и "Сталин. Триумф и трагедия", пытались доказать, что Сталин собирался летом 1941 г. напасть на Германию» (С. 36—37). Кроме того, авторы отмечают, что беллетризированные измышления Резуна-Суровова целиком построены на стереотипах нацистской пропаганды, ранее никогда не имевших отклика в западном академическом мире (см. С. 37). С легкой руки жадных до конъюнктуры «писателей» типа Д. Волкогонова, Ю. Л. Дьякова, Т. С. Бушуевой и им подобных в общественное сознание начала 1990-х вбрасывались мысли, будто «фашистский меч ковался в СССР», а в развязывании Второй мировой один «усатый» диктатор якобы был в лучшем случае пособником (если не прямым подельником) другого. Им вторили как окопавшиеся за границей бывшие «наши» (М. Некрич, С. Случ), так и «ненаши» (Р. Такер и др.), уже вполне беззастенчиво насиловавшие историю (см. С. 14,11—18 и др.).

В этих условиях на веру брались любые фальшивки. А. Р. Дюков приводит два характерных примера. Первый — так называемое генеральное соглашение о координации действий и взаимопомощи между НКВД и гестапо, будто бы подписанное в ноябре 1938 года (см. С. 21—24). Второй - «сверхсекретный документ» о подготовке массовых репрессий в Прибалтике, будто бы изданный НКВД уже в сентябре 1939 года (см. С. 147-151). Из подобных «свидетельств» беззастенчиво делались самые далеко идущие выводы, в частности о якобы сотрудничестве обеих «тоталитарных держав» в Польше в 1940 году, о прошедшей в Кракове и Закопане «конференции представителей НКВД и гестапо» и даже о действовавшей в Закопане совместной школе для подготовки кадров обоих ведомств (см. С. 127—129).

Пытавшихся критиковать инсинуации такого рода в шизофренической горячке рубежа 1980—1990-х годов обвиняли не столько в незнании фактов, сколько... в сочувствии «аморальному» сталинскому режиму. Причем эмоции, занявшие место критически выверенных фактов, со временем не просто их заменили, но и сами обрели внешнее обличие фактов (и неважно, что многие из них исходили из прямых домыслов нацистской пропаганды). На этих-то «новых» и даже «сенсационных» «фактах» и бьио построено «переосмысление» сути и характера Второй мировой войны, прежде всего концепция ее истоков.

Между тем обнародованные в рецензируемой публикации документы сенсационны в первую очередь потому, что... не содержат никаких сенсаций. С. Кудряшов и Б. Бонвеч так прямо и констатируют: «Документы, собранные в секретариате Сталина и хранящиеся в Архиве Президента Российской Федерации, не заставляют нас заново переписать историю» (С. 26). Точнее было бы сказать: они представляют существенный интерес только для специалистов-историков, поясняя и дополняя сложившееся мнение о многих значимых событиях и процессах, но не содержат ни одного документа, в корне противоречащего (осмелюсь заметить!) общей картине истоков Второй мировой войны, получившей отражение в важнейших советских исторических трудах послевоенного времени.

В общем, если 218 опубликованных документов, датированных периодом сентября 1932 — июня 1941 годов, и льют воду на чью-то «мельницу», то явно не сторонников «коренного переосмысления» истоков и характера Второй мировой. В самом деле, более наглядно, чем когда-либо ранее, они демонстрируют следующее: инициатива заключения пакта исходила только от Германии, а не от советского руководства, из последних сил стремившегося договориться с «западными демократиями» (док. № 136 и др.). Никакого ощущения «близости» и даже частичного «сближения» принципов Двух «тоталитарных идеологий» у сторон не было: наоборот, постоянно и однозначно оговаривались непреодолимые различия между двумя режимами (док. № 117, 118, 119 и др.). Кроме того, даже идя на вынужденное сближение с Германией, советское руководство вопреки жесткому прессингу с немецкой стороны не ставило под сомнение свои отношения с ее противниками (в частности, с Великобританией (см. док.№ 1бЦ), упорно продолжая поставлять им стратегическое сырье и материалы и вовсе не думая сжигать мосты в угоду новому «партнеру».

Вынужденно ограничивая свои замечания о содержании документов краткими размерами настоящей рецензии, остановлюсь только на одном сюжете, предоставив читателям самим судить об остальных (не менее уникальных для исследователей) материалах. В свете вновь опубликованных документов гораздо более сложным оказывается содержание «польского» вопроса в его положении на 1939 год. Во-первых, выясняется, что в подходах к его решению (даже с учетом пресловутого «секретного» протокола) СССР обладал гораздо меньшей свободой действий, чем было принято считать ранее. В частности, он не мог уклониться от участия в судьбе польских территорий с учетом возможного разыгрывания немцами «украинской» карты, а именно — дополнения «Прикарпатской Украины», провозглашенной на территориях, отторгнутых у Чехословакии в марте 1939 года, восточными землями межвоенной Польши и провозглашения на них марионеточного «Украинского государства», аналогичного государствам в Словакии или Хорватии (см. док. № 125, 130,133,134 и др.). Более того, к этому-то и призывало германское радио, вещавшее на украинском языке.

Во-вторых, даже если учесть вышесказанное, СССР вовсе не проявлял инициативы с целью направить войска за польскую границу: понадобились настойчивые призывы германского руководства. Причем вопреки его настояниям официальная мотивировка этого акта состояла встремлении взять под защиту украинское и белорусское население (его имущество), прямая опасность для которого возникла в ходе военных действий (что означало автоматическое, пусть и косвенное, признание факта германской агрессии) (см. док. 160 и др.). И в-третьих, при заключении Договора о ненападении от 23 августа 1939 года военное решение Германией «польского вопроса» вовсе не было столь очевидным, как это представляется сейчас. Не менее вероятным выглядел своеобразный «польский Мюнхен», причем возможность устранения из него СССР (как и в случае Мюнхена «чешского») казалась вполне реальной (см. док. № 135,136 и др.).

Главное же, о чем неоспоримо свидетельствует содержание опубликованных в сборнике документов, так это, пожалуй, факт абсолютной непредсказуемости действий «западных демократий». Не случайно С. Кудряшов и Б. Бонвеч прямо признают: «с советской стороны было непонятно, где проходят границы уступчивости западных держав», и «у Советского Союза были все основания не доверять Англии и Франции», кроме того, «объективное положение и поведение Англии и Франции, несомненно, подталкивали Советский Союз к сближению с Германией» (С. 22,26) и т. п. Эти и другие подобные замечания авторов научного предисловия к изданию, по существу, равносильны признанию очевидного факта: на деле политика СССР по своим подходам по меньшей мере не отличалась от таковой «западных демократий». Однако на уровне риторики С. Кудряшов и Б. Бонвеч сохраняют в той или иной мере тональность, сложившуюся в «антисталинской» публицистике «перестроечного времени».

Они неоднократно говорят о «цинизме» Сталина (см. С. 27 и др), выражают сожаление о том, что «советская политика по отношению к Германии была явно неоднозначной и никоим образом не определялась соображениями морали» (С. 18)и т. п. Подобная дань морализаторству была бы приемлемой, если бы аналогичные риторические оценки применялись и к действиям «западных демократий», поскольку эти действия (а также преступное бездействие) внесли свой неоспоримый вклад в возникновение самой страшной из известных человечеству войн. Однако этого не происходит, и (вне зависимости от субъективных намерений авторов) у читателя складывается впечатление по меньшей мере о некоей особой ответственности СССР в предвоенном мире. Получается, будто Советский Союз был обязан отринуть собственные интересы и руководствоваться лишь общечеловеческими целями и задачами, в то время как «западные демократии» могли этого и не делать.

Все это выглядит явным диссонансом с конкретными фактами, приведенными С. Кудряшовым и Б. Бонвечем. Поэтому избранные ими принципы поэтики текста не могут не вызывать удивления. Впрочем, возможно, они связаны с определенной спешкой, стремлением подготовить издание «к дате».

Поскольку ничем иным нельзя объяснить пусть и немногочисленные, но весьма обидные неточности, встречающиеся в их статье. Так, например, М. В. Фрунзе назван «Тимуром Фрунзе» (см. С. 31), С. С. Александровский — «Александровым» (см. С. 23). С теми же причинами, по-видимому, связана и определенная «модернизация» советской дипломатической терминологии 1930-х годов: Наркомат иностранных дел (НКИД) упорно именуется «МИДом», полпреды — послами и т. п. Именной указатель, крайне необходимый в издании такого рода, заменен «именным комментарием», не содержащим отсылок к документам; к тому же он недостаточно полон. Географический и предметный указатели отсутствуют вовсе. Примечания (см. С. 344—346) кажутся чрезмерно лапидарными для столь фундаментального издания. Все эти недостатки, видимо, следует отнести на счет готовивших документы к публикации А. Короткова, С. Мельчина и А. Степанова. К сожалению, им совсем немного не хватило сил (или времени), чтобы придать целостное оформление своей (вне всякого сомнения!) огромной и ценной работе, которая и в нынешнем виде, разумеется, получит высокую и достойную оценку специалистов. Вернемся, однако, к проблеме поэтики исследовательского текста, в данном случае, как я постарался показать выше, вовсе не столь малозначимой, как может показаться на первый взгляд. Историкам и филологам, профессионально работающим с текстами на разных языках, относящимися к разным эпохам, известно, сколь тесно связаны форма и содержание. В этом смысле неудачно избранная форма текста (словарный состав, стилистические принципы и др.) способна не только деформировать, но порой даже полностью изменить содержание.

Именно поэтому столь важен любой позитивный пример корректно избранной поэтики научного исторического текста. Полагаю, достойным примером такого рода применительно к рассуждениям по сложной тематике советско-германских отношений предвоенного времени является небольшая книжка А. Дюкова. В противовес старшим коллегам молодой исследователь стремится не злоупотреблять морализаторскими оценками, а если они и появляются в тексте, то располагаются достаточно равномерно. Эти принципы повествования декларируются уже в предисловии: «...сомнительными для историка являются любые попытки подменять принципы историзма псевдоморальными спекуляциями; попытки, прямо направленные на политически ангажированное искажение прошлого» (С. 8).

Заявленный принцип четко соотнесен с другими приемами изложения, которые, между прочим, невозможно отделить от собственно исследовательских методов. Автор подчеркивает, что при оценке действий всех стран — участниц трагических событий 1930-х годов необходимо следовать положениям и формулировкам международного права той, а вовсе не современной эпохи. Что ни в коей мере нельзя выдергивать действия СССР из широкого международного контекста, в частности «некорректно осуждать советские акции, закрывая глаза на аналогичные акции США, Великобритании и Франции». Строго говоря, именно сознательный (или даже подсознательный) разрыв этого контекста и есть одно из ярчайших проявлений все тех же «двойных стандартов» (см. там же).

Не буду пересказывать содержание книги А. Дюкова — предоставлю это читателю. Ограничусь лишь маленьким замечанием: ни один поставленный автором «вопрос» не кажется ни случайным, ни некорректно сформулированным. Степень же авторской эрудиции, проявленная в «ответах» на поставленные вопросы, поражает: достаточно сказать, что к 150 страницам основного авторского текста дано 138 примечаний, содержащих ссылки как на исследования, так и на публикации документов (для сравнения: на почти 300 страницах текста документов, набранного убористым шрифтом, авторы публикации в «Вестнике...» дают лишь 98 примечаний).

Выводы, сделанные А. Дюковым, выглядят достаточно корректно. Однако на один из них хотелось бы обратить особое внимание: «Если... понимать спекуляции о "плодах пакта" в смысле территорий, приобретенных СССР в период с 23 августа по 22 июня 1941 года, то окажется, что современная Россия вовсе не входит в число стран, "пользующихся результатами пакта". Территориальными приобретениями СССР пользуются нынешняя Литва... Белоруссия... Украина... и Молдавия» (С. 160). Автоматически это означает, что дальнейшие «морализация» и «модернизация» событий 1930—1940-х годов способны не только взорвать существующий европейский порядок, но и больно ударить по провозгласившим себя на сегодня жертвами «преступного пакта» и вопиющим о возмещении потерь от «советской оккупации».

Так, может, лучше не рисковать и оставить прошлое прошлому?
 

Добавить комментарий

Имя Email Ваш e-mail будет скрыт от посетителей сайта. Текст Введите символы для проверки Необходимо заполнить все поля!

Вернуться на страницу “СМИ о нас”